Aerlinnel

Воспоминания во тьме

Перевод Туилиндо

Все, что у меня осталось…

Поистине, в этом есть некая ирония. Когда-то я был правителем величайшего королевства Среднеземья… ну, быть может, я пристрастен. Но что у меня есть сейчас? Лишь только я сам - мое фэа, если быть точным - и воспоминания.

О, воспоминания. Иные наполняют меня безмерной радостью; иные едва ли не сводят с ума от горя и безответных вопросов. И так мало их - жизнь моя была мимолетной в сравнении с жизнью других здесь; а в Мандосе больше нечего делать, кроме как размышлять.

Здесь такая тишина … Тьма меня не тяготит, но хочется иногда услышать знакомый голос… или хоть чей-нибудь. Но единственные голоса, что пребывают со мной - голоса прошлого…

***

- Я скорблю вместе с тобою от этих горестных вестей, государь.

Слова моего слуги - словно волны набежали на равнодушный берег; потом настало молчание.

Он не сказал ни слова, лорд Лайквэнди - просто вошел из ночной тьмы, поклонился и, оставив простой, но тонко сработанный деревянный ларец на столе передо мной, вышел. Но ему и не надо было ничего объяснять - все было сказано его даром, что лежал теперь у меня в руках. Я медленно повернул его, наблюдая, как свет факелов отражается в чеканном золоте, алмазах, рубинах. Но ослепительней золота был камень в центре. Он блистал ярче Анора, блеском, неведомым вне Амана. Отблески золота и серебра кружились в сердце камня, наполняя его тайной.

- Ты прекрасен… - пробормотал я.

- Государь?

Я стряхнул чары, ответил должной признательностью на сочувствие слуги и отпустил его. Когда он тихо вышел, мой взгляд вновь вернулся к самоцвету. Мать всегда носила его, я помнил; то было единственное украшение, что она никогда не снимала. Теперь оно пришло ко мне. Так значит, ее не стало, и отца тоже. Так безвременно они покинули мир, так быстро после того, как им была на время дарована свобода от чертогов Мандоса. Хотя моя мать отказалась от бессмертия, чтобы остаться с отцом, я думал, что они проживут в Среднеземье еще много лет, среди замкнутых, но приветливых Лайквэнди у Лантир Ламат. Но теперь они покинули сей мир, вместе продолжая свои странствия в следующем. При этой мысли я грустно улыбнулся.

Полено прогорело и обвалилось в очаге, выбросив сноп золотых искр - отражения сверкнули в камне, пробудив его к жизни. Он вздрогнул в моих руках: чуть слышное арпеджио прошелестело, передаваясь пальцам, ощущение более неуловимое, нежели звук. Я задержал дыхание, когда он отразил вспышку пламени; легкое биение, перешедшее в тихий, чистый звук, одна нежная нота переливалась в следующую, следуя танцу огня.

Я поднялся, подошел к очагу и встал прямо перед огнем. Нетерпеливо я застегнул на шее ожерелье. В двойном тепле плоти и огня, песня Сильмарилла пробудилась в полную силу - захватывающая музыка, ласкавшая слух.

И все же… и все же эта вещь означала смерть моих родителей. При всей ее красоте, она была вестником горя.

Раздираемый на части, я отвернулся от огня, и камень замолчал у меня на груди.

- По справедливости, - сказал я громко, - я не должен бы испытывать удовольствие от того, что несет такое бремя скорби, - но даже меня самого не убеждали мои слова.

Я нерешительно тронул его, лишь кончиками пальцев. Он ответил одним звуком, средним между вздохом и шепотом, что напомнил мне о моих спящих детях и пробудил мои глубочайшие отцовские чувства.

Я был зачарован.

Я пропал.

Когда, десять дней спустя, пришло ожидаемое послание от сыновей Феанора, требовавших Сильмарилл, я не дал ответа.

- Не бойся, - шептал я, баюкая камень в руках. - Я не позволю этим убийцам забрать тебя.

Что-то сумрачно шевельнулось в моей душе. Я действительно говорил с камнем? Хуже - я действительно ждал ответа? Не сошел ли я с ума?

Чушь, возражал я. Это больше, нежели обычный самоцвет; он, казалось, почти что отвечал по-своему. Слабый довод - но я быстро вновь надел Наугламир на шею.

Возможно, я сошел с ума.

***

Я вырос в мирном убежище, среди зелени и музыки, в Дор Фирн и Гуинар, с Лайквэнди и любимыми родителями. Я и представить не мог след, что оставляли сыновья Феанора этой зимой - холод и сталь, и эльфийские лица, искаженные ужасом, ненавистью и отчаянием, и огонь, огонь, пожирающий все, поглощающий мой город….

О, прекрасный Менегрот. Слыша это название - Тысяча Пещер - можно счесть его темным, промозглым обиталищем, годным лишь для подлых Наугрим. О нет, говорю вам - ничто не могло быть дальше от истины. Помню, как впервые вступил я в его пределы: я был ошеломлен, заворожен его сиянием. И он был моим - моим, чтобы владеть им, хранить и защищать от ужасов внешнего мира.

Прости меня, дед мой, за то, что я не сумел защитить его…

Но я пытался. Я сделал все что мог, по эльфийским ли меркам или меркам смертных. Я сам защищал свой любимый город - а среди моих советников были такие, что силой увели бы меня в безопасное место, бросив Менегрот на милость захватчиков. Нолдор, проклятые безумцы - они ворвались под священные своды моего тронного зала, где их окружила его красота. Но в слепоте своей они видели лишь, что со мною только двое стражей, и видели во мне легкую добычу. Глаза их горели желанием добраться до Сильмарилла, и я едва не рассмеялся презрительно, ибо камня в Менегроте уже не было: я отослал его прочь, как и дочь мою Эльвинг, младшее мое дитя, еще до прихода сыновей Феанора. Этим ворам не найти здесь того, что они ищут.

Я отдам им должное в том, что они не стояли в стороне, пока их люди пятнали руки кровью. Что до меня, никогда всерьез не бравшегося за оружие, я стоял перед троном, с мечом Элвэ Тингола в неловкой руке.

- Подойдите, трусы, - хрипло проговорил я, - если вы ищете смерти, мой клинок пошлет ее вам, - я не обманывал себя видениями невероятной победы: то было безнадежное сопротивление. Но я намеревался взять с них перед смертью столько, сколько смогу, и, может быть, выиграть время для Эльвинг и ее спутников уйти подальше от города.

Один из стоявших у входа в зал Нолдор выступил вперед. Он медленно вытянул из ножен свой меч, и эхо отразилось от высоких каменных стен; темно-синие глаза в упор, так что мне стало неуютно, глянули в мои.

- Приплод Лучиэнь от Фирима? - пробормотал он негромко. - Людская кровь сильней сказывается, чем я думал. Взгляните на него - бесталанный, беспомощный, бестолковый. От него несет смертностью.

Мои пальцы стиснули рукоять Аранрута.

- А кто ты, вошедший в мои чертоги силой и осмеливающийся бесчестить моих родителей?

- Я? - его губы скривились в презрительной усмешке. - Я тот, кто мог быть твоим отцом, дитя, когда бы твоя мать не была столь безумна, чтобы гнаться за Энгва.

Кто мог быть моим отцом… Подозрение переросло в леденящую уверенность.

- Келегорм Феанорион.

Он отвесил глубокий, издевательский поклон.

- Он самый, к твоим услугам, государь.

Мать рассказывала мне об оскорблениях, которые этот нанес ей и отцу. Я скрипнул зубами.

- Твоя кровь будет первой, которую выпьет мой меч, негодяй.

Глаза его сверкнули, и улыбка, в самом деле - улыбка - зажглась на лице.

- С нетерпением жду. Я рад буду покончить с сыном Повелителя Псов.

Я пытался заглушить голос сомнения в душе, прикидывая, как добраться до Нолдо, чтобы не подставить спину его братьям. Но прежде чем кто-либо успел двинуться, голосок прозвенел откуда-то из угла:

- Не говори так о моем отце!

Все глаза устремились в ту сторону. Мое сердце бешено забилось в горле; кровь ревела в ушах. У маленькой боковой двери стояли мои старшие дети, мои двое сыновей. Девятилетний Элуред держал меч - размером выше его роста, хотя прилагал все силы, чтобы угрожающе взмахнуть им; у Элурина, всего лишь семилетнего, был лишь маленький игрушечный меч. Я оставил их со своей женой Нимлот, в потайной комнате дворца - Эльвинг я отправил прочь с Сильмариллом, но не мог заставить себя отослать прочь больше чем двоих - одного, поспешно поправился я, одного - из моих детей.

Келегорм оперся концом меча о пол, небрежно опершись о рукоять.

- И почему нет, сосунок?

Подбородок Элуреда возмущенно взлетел вверх от такого оскорбления. Прежде чем он успел ответить, я сказал, тихо, настойчиво:

- Элуред. Элурин. Возвращайтесь к матери.

Оба непокорно глянули на меня.

- Ада, мы не позволим ему так тебя называть, - запротестовал Элуред.

Слезы сжали мое горло. Сейчас я не хотел умирать, бесстрашно или как-либо иначе, раз это означало оставить жену и детей на милость этих убийц.

- Идите, мои храбрые сыны, - голос мой был сдавленным. - Он заплатит за свои слова, обещаю вам.

- Как надменно, государь, - заметил ненавистный Нолдо. - Я думаю, ты заплатишь за свои, - и он подал знак своим слугам - доспехов на них было больше, чем большинство моих слуг когда-либо видели, не сказать носили - лениво махнув рукой в направлении моих детей. - Возьмите их.

Мой взор застлала алая пелена.

- Нет! - прорычал я и прыгнул с возвышения у трона на Келегорма, надеясь застать его врасплох.

Я моргнуть не успел, как он уже стоял в боевой стойке, похожий на разъяренную кошку - на лице сверкает яростная усмешка. По сторонам меня сталь лязгнула о сталь - мои стражи схватились с двумя другими братьями.

Мой меч и меч Братоубийцы столкнулись со звенящим ударом, от которого у меня заныли зубы. С рычанием я освободил клинок и нырнул им под его руку - он зашипел, отступил на шаг и схватился за бок. Первая кровь. Аранрут, казалось, запел в моих руках. Затем, над шумом боя поднялся голос, от которого кровь похолодела в моих жилах: голос Элуреда, кричавшего:

- Ада!

Я с расширенными глазами обернулся: слуги-Нолдор тащили моих упирающихся сыновей из зала.

- Синаэт! Ласгалад! - крикнул я лихорадочно. - Спасите принцев! - охранники, рыча, отбросили Феанорингов и побежали к дверям.

- Куруфин, Карантир, идите! - крикнул Келегорм в ответ. - Я заберу Сильмарилл! Не потеряйте этих младенцев! - быстро глянув в его сторону, те бросились за моими стражами.

Сбоку блеснул металл, и я едва успел отразить удар, направленный мне в сердце; он прорвал рукав и задел плечо, неглубоко, но болезненно. Келегорм вновь принял стойку, взмахнул мечом и опустил с силой, что рассекла бы мою голову надвое. Я защитился своим мечом, и они вновь жестоко сшиблись и сцепились у рукоятей. Мы оба не могли высвободить их, и поверх яростно глядели друг другу в глаза, тяжело дыша, дрожа от лихорадки боя.

- Прошу тебя, - прохрипел я в отчаянной надежде, - прошу тебя, пощади моих детей. Они ничего не сделали тебе.

Лицо Келегорма застыло.

- Они сделали мне больше чем достаточно, - резко бросил он в ответ. - Они одной крови с Береном Барахирионом. Они заслужили смерть.

Ужасное видение - мои дети на копьях Нолдор - едва не вывернуло меня наизнанку. С несвязным криком я расцепил мечи, отбросив сына Феанора от себя и повернулся с криком:

- Элурин! Элуред!

- Ада! - крик был далеким, слабым, и я почувствовал текущие по лицу слезы. Они были далеко, так далеко… Не думая ни о чем, я бросился к двери. Мужайтесь, дети мои, я иду!..

Метнувшееся тело опрокинуло меня на пол, мой меч далеко отлетел по камню. Мне удалось перевернуться на спину. Келегорм, стоя на коленях, склонился надо мной, уперев меч в основание грудины.

- Кто же ты? - тихо спросил Нолдо с презрительной усмешкой. - Эльф, майа и человек. Смертен ли ты? - его меч на полдюйма вошел в тело. - Отдашь ли ты мне Сильмарилл по доброй воле, или мы выясним, чья кровь в тебе сильнее?

Илуватар охрани тебя, дочь моя. Каждый вздох был как игла в груди. Я медленно втянул воздух и ответил:

- Я не уступаю трусам.

Его лицо потемнело.

- Тогда ты подписал свой смертный приговор, государь.

Иглы боли словно слились воедино, в ледяное пламя, прошедшее сквозь тело, как нож сквозь шелк. Может быть, я вскрикнул; не помню. Келегорм выдернул меч, не обращая внимания на кровь, залившую его одежду и лицо.

- Так и подобает сдохнуть полукровке, - сказал он свирепо.

Я не мог, не должен был позволить ему остаться победителем. В приливе исступления я навалился на него. Он опрокинулся. Теперь мы поменялись местами. Лицо его стало ошарашенным, когда мой кинжал вошел в его сердце, ошарашенным и взбешенным, как у пса, у которого выдернули из-под носа добычу.

- Может, я и полукровка, - задыхаясь, прошептал я, - но ты? Ты мясник, и ничего более. Лучше быть полукровкой, чем таким как ты.

Взгляд, которым он мне ответил, остановил бы Моргота. Он открыл рот, чтобы ответить, но кровь пошла у него горлом, лишив голоса. Глаза остекленели, и руки, вцепившиеся было мне в горло, обмякли.

Исступление ушло, голова, вдруг став слишком тяжелой, упала ему на грудь. Мы лежали, переплетясь тесно, словно любовники, пока не вернулся один из моих стражей, измученный, весь в крови.

- Государь!

Он высвободил меня из ужасных объятий, осторожно перевернул на спину, положив мою голову себе на колени. - Государь, прости меня - я должен был быть здесь и защитить тебя…

Я качнул головой, прекращая его извинения. - Синаэт… как там? - на три слова, сказанные шепотом, казалось, ушел весь воздух в моих легких.

По его лицу и так все было ясно.

- Плохо, государь. Очень плохо. Большая часть города в огне, и он быстро ширится. Двое братьев, с которыми мы с Ласгаладом сражались, мертвы, но живы еще четверо. Большая часть наших убита.

Я закрыл глаза в знак того, что понял. Я едва мог набраться мужества задать следующий вопрос.

- А… мои сыновья?

Долгие секунды прошли в молчании. Потом, голосом, по которому я понял, что он плачет, он ответил:

- Не знаю, государь. Трусливые… трусы унесли их в лес. Но я не смог найти их.

Я открыл глаза. Его явное горе убедило меня вернее, чем любые слова.

- А что с королевой?

- Государь... простите меня… она мертва.

Мне трудно было сосредоточиться взглядом на его лице. Я взглянул на потолок, плохо различимый из-за слез. Моя семья… уже никому я не в силах помочь. Никому, кроме…

- Эльвинг, - прошептал я. - Моя звездочка, - я поднял руку к горлу, прикоснувшись к тому месту между ключицами, где лежал некогда Сильмарилл.

- Синаэт, ты выполнишь последнее поручение своего короля?

Он накрыл мою руку своей и пожал.

- Все, мой господин. Все, что ты просишь.

Если бы я был в силах благодарно сжать его руку в ответ.

- Найди мою дочь. Кому-то из тех, кто с ней, должно быть рассказано… все. И… - силы мои убывали, уходили с кровью, что пропитала мою одежду. Я боролся за еще один вздох. - … И береги ее.

Его голос казался очень далеким.

- Я клянусь, мой король. Клянусь…

Так кончилась моя жизнь. Столько всего я хотел бы знать - что сталось с моими детьми; какова судьба моего города; жив ли еще кто-нибудь из моих людей. Мне хочется увидеть Нимлот, но к тем, кто обитает в чертогах Мандоса, не приходят гости. Возможно, ее отсюда уже выпустили, и она живет в Валиноре. Надеюсь и я обрести эту свободу.

Я хотел бы знать судьбу сыновей Феанора.

А Сильмарилл? Вы могли бы подумать, что меня должно волновать то, что стало роком моего возлюбленного Менегрота. Но по правде сказать, мне это безразлично. Я даже не понимаю, почему сохранил его, на разрушение моему городу. Может, потому, что то было единственная связь с родителями; может, потому, что был слишком горд, чтобы отдать его ворам и убийцам. Но его превозносимая чересчур высоко красота? Правда, то была прекраснейшая вещь, которую я когда-либо держал в руках. Но куда лучше, если бы мне была дарована радость вновь обнять жену и детей, любовью отвечавших на любовь, а не безжизненным равнодушием. Для меня, это стоило бы тысяч Сильмариллов.

Почему я не понял этого, пока у меня еще был выбор?

Оригинал лежит здесь: http://www.fanfiction.net/s/945710/1/Memories_in_the_Dark